Форма входа


Меню сайта

Категории раздела
Какузу/Хидан [41]
Джашин/Хидан [10]
Акацки [61]
Другие пейринги [21]
Кисаме/Итачи [5]

Наш опрос
Как вам дазайн сайта?
Всего ответов: 225

Облако тегов

Статистика


Яндекс.Метрика

Онлайн всего: 2
Гостей: 1
Пользователей: 1
darishny

Главная » Статьи » рейтинг PG-13 » Кисаме/Итачи

Шумные соседи
Из окна пятого этажа открывается отличный вид на лоскутное покрывало неровных крыш, покосившиеся лачуги, стихийные свалки и тощих собак, ошивающихся стаями, и свинцово-серое небо. Окраина города, худший район – самое место, чтобы спрятаться двум нукенинам.
Кисаме отходит от окна, поводит плечами, стряхивая с себя липкое ощущение инородности – они чужаки здесь, в городе гражданских, где все живет и дышит по своим законам.
Учиха сидит за столом и читает. Не ветхий свиток, не инструкцию к очередным таблеткам, от которых потом будет блевать кровью дальше, чем видит, а какую-то книжку в ярком переплете. Наверняка нашел в квартире.
Кисаме вздыхает: если даже напарник занят ерундой, то и ему не остается ничего, кроме как заняться ежемесячной каторгой – покраской ногтей.
Крошечный пузырек с отклеившейся этикеткой находится в аптечке, крышка присохла и негромко трещит, когда Кисаме прилагает силу. По комнате плывет острый химический запах краски.
Учиха косится в его сторону, вновь утыкается в книгу.
Кисаме моет руки с мылом – обезжиривает ногти, садится на пол, выставляет руку перед собой и…
– … дешевая ты шлюха!.. думаешь, не знаю?.. тварь!..
Капля лака срывается с кончика кисточки, падает на ногу, голоса за стенкой становятся громче. Кисаме скрипит зубами.
– Итачи-сан, а если я их…
– Нет, Кисаме, – Учиха качает головой, даже не дослушав вопрос.
Кисаме вытирает пальцем каплю, на коже остается бледная полоса. Вот же суки неугомонные! Всю ночь скандалили, теперь еще и утром… Если бы не вынужденная секретность, он бы уже давно заткнул шумным соседям глотки железом.
От злости лак ложится криво, выходит за границу ногтевой пластины, пачкает кожу. Вообще-то у Кисаме отличная мелкая моторика – спасибо годам практики ручных печатей, но в этом занятии есть что-то настолько унизительное, что изнутри мерзкой щекоткой скребется тихое бешенство, и руки теряют свою обычную твердость.
Слышится звон бьющейся посуды, шарканье, с которым обычно двигается по полу мебель, тонкий вскрик и громкий стон, полный боли. Женщина плачет навзрыд, мужчина продолжает кричать.
Кисаме поворачивается к напарнику, тот безучастно смотрит в книгу.
– Итачи-сан.
– Я сам, – Учиха захлопывает книгу, встает из-за стола и, сложив дюжину ручных печатей, окутывается облаком белого дыма.
Кисаме всегда забавляли хенге напарника – потрясающая изобретательность. Вот и в этот раз посреди комнаты оказывается пузатый мужичок за сорок с высокими залысинами и тонкими, кривыми ногами. Учиха делает пару пробных шагов, приноравливаясь к новому телу, к иному центру тяжести, сутулится, отчего живот окончательно вываливается вперед безобразным круглым пузырем, а затем, словно убедившись в чем-то, кивает и выходит из комнаты.
Кисаме напрягает слух изо всех сил: щелкает замок в коридоре, шаркают шаги по лестничной клетке, раздается звонок.
Голоса за стенкой притихают, почти минуту стоит оглушительная тишина. Учиха жмет на кнопку звонка еще и еще, до тех пор, пока из соседней квартиры не доносятся звуки возни и приглушенная ругань. Наконец, мужской голос грубо рявкает, множась гулким эхом:
– Чего надо?!
Ответа Учихи Кисаме, как ни старается, разобрать не может. Как и всего дальнейшего разговора.
Напарник возвращается буквально через минуту, негромко хлопает дзюцу, и Учиха с невозмутимым видом садится обратно, открывает книгу.
– А что вы ему сделали?
На тонких губах – тонкая же улыбка.
– Сказал, что они мешают соседям делать маникюр…
Кисаме секунду въезжает в смысл сказанного, а потом, глянув на свои безобразные ногти, заходится хохотом. Открытый пузырек с лаком опрокидывается, черно-фиолетовая лужица течет по неровному полу.
А ведь в чем соль: Учиха и вправду мог сказать такое.
– … и одолжил кое-что, – заканчивает фразу напарник.
Учиха достает из кармана пластиковую бутылочку с ребристой крышкой, кидает. Кисаме ловит, крутит ее в руках, открывает, нюхает и тут же отшатывается – растворитель для лака.
Какой тонкий намек.
Кисаме смачивает кусочек ветоши, которой обычно чистит Самехаду, растворителем, трет ногти. Лак отходит неохотно, а по бокам ногтя так и вовсе остается траурной каймой.
Над ухом раздается шорох, Учиха стоит вплотную.
– Могу я сделать это вместо тебя?
– Накрасить мне ногти?
Учиха невозмутимо кивает.
- Да, а то у тебя получается просто отвратительно.
Кисаме с облегчением и радостью соглашается. Напарник устраивается рядом, кладет ладонь Кисаме себе на колено, тщательно удаляет все следы предыдущих попыток и только потом берется за дело.
У самого Учихи ногти покрашены идеально – глянцевые, округлые, будто спелый миндаль, так и хочется попробовать их на зуб, или лизнуть языком, проверяя, такие ли они гладкие, какими кажутся.
– Не двигайся, – почти приказ.
Кисаме застывает, старается даже не дышать.
Движения Учихи ловкие, быстрые, отточенные – наверняка подсмотрел у какой-нибудь бабы своим шаринганом.
– Другую руку.
Все повторяется.
– А теперь не трогай ничего пару минут.
– Легко сказать, Итачи-сан, – хмыкает Кисаме, у которого всю процедуру безумно чешется щека. – Почешите мне лицо, а?
Учиха невозмутим.
– Где именно?
– Скулу, справа.
Ногти-миндалины аккуратно скребут под жабрами, но зуд не унимается, становится лишь хуже. Кисаме мотает головой.
– Сильнее и выше.
Учиха осторожно касается жаберных щелей, чешет сильнее.
– Спасибо. И лоб.
А это уже откровенная наглость.
– Потрись об стену, – бросает Учиха и возвращается к чтению.
Кисаме терпит почти пятнадцать секунд, а потом, встав, демонстративно скребется лбом о старые обои. Ему почудилось, или Учиха хмыкнул?
Кисаме машет руками, пробует лак языком, морщится от неприятного химического вкуса.
– Не облизывай, – будто ребенку, строго говорит напарник.
Кисаме послушно опускает руки, подходит к окну, но унылый пейзаж неизменен; нарезает пару кругов по комнате, зная, что этим мельтешением раздражает Учиху.
– Садись, надо покрыть вторым слоем.
Кисаме послушно опускается на пол, протягивает руки.
– А третий слой будет?
Учиха качает головой:
– Нет, двух достаточно, когда три – покрытие получается слишком толстым, будет слезать.
Кисаме кивает с важным видом, хотя на деле ни черта не понимает в этих тонкостях.
– Не двигайся!
Поздно – от движения Кисаме кисточка соскальзывает вбок, пачкает.
Учиха неуловимо быстрым движением выхватывает из рукава сенбон, Кисаме даже не успевает среагировать, лишь мелькает в голове беспомощная мысль «за что?».
Но, как оказывется, напарник вовсе не спешит вершить расправу – лишь убирает кончиком сенбона излишек лака, откладывает стальную иглу в сторону.
– Все, теперь минут десять суши.
Десять?!
– А на ногах? – Кисаме шевелит пальцами ног, там лак почти стерся, лишь кое-где остались узкие черные полоски.
В лице напарника отражается раздумье, но, видимо, врожденный перфекционизм берет верх.
– Давай, – со вздохом соглашается он.
Кисаме распрямляет обе ноги, Учиха смотрит на них долгие полминуты, а потом кладет себе на колени. Интимно.
– Я их мыл, Итачи-сан, честно.
От первого же прикосновения кисточки Кисаме дергается, будто от удара – мизинец густо закрашивается черным.
– Я не нарочно! – оправдывается Кисаме. – Щекотно же.
Учиха оттирает с пальцев лак – его тоже измазало – и, не меняясь в лице, легко втыкает сенбон чистой стороной Кисаме под колено. Нога немеет почти сразу, видимо, заблокирован нервный центр.
– Радикальное решение, – с легкой грустью замечает Кисаме.
Учиха пожимает плечами и возвращается к прерванному занятию, через минуту ногти прокрашены так идеально, что даже не верится, что это его, Кисаме, ногти.
Когда напарник заносит сенбон во второй раз, Хошигаке мягко перехватывает его запястье.
– Я буду терпеть, – говорит он с уверенностью.
– Точно?
– Обещаю, Итачи-сан, только давайте как-нибудь без сенбонов.
Учиха прищуривается недоверчиво, но все же соглашается.
Терпеть сложно - огрубевшие от бесконечной полевой жизни ступни оказываются странным образом чувствительными к каждому прикосновению. Руки у Учихи не такие жесткие, как у самого Кисаме, ловкие и почти деликатные, от каждого прикосновения по телу искрами прокатывает щекотка, под солнечным сплетением разливается тепло.
Чтобы хоть как-то отвлечься, Кисаме вертит головой по сторонам, но комната скудная и скучная, глазу не за что зацепиться. Кроме Учихи.
Его лицо серьезно, губы плотно сжаты, ресницы чуть опущены – сама сосредоточенность. Почти как во время битвы, только без той болезненной, смертельной решимости.
Кисаме разглядывает его так, будто видит в первый раз – каждую черточку, каждый изгиб. Он вдруг замечает то, чего не видел раньше: крошечный белый шрам, рассекающий верхнюю губу, россыпь бледных веснушек на переносице, легкую горбинку… Последняя наверняка появилась после той миссии в Кири – их знатно потрепало, а Учихе даже пришлось вправлять нос, кровища из него так и хлестала.
– Готово.
Кисаме удивлен, он даже не заметил, как Учиха управился.
Они сидят так близко, что, когда их взгляды встречаются, ощущение интимности просто захлестывает. Кисаме остро чувствует, что напарник хочет что-то…
– Можно потрогать? – Учиха кивает на плечо Кисаме.
О, так вот оно как. Это очень забавная и характерная черта напарника – детское любопытство, жажда все узнать, ощутить, понять.
– Валяйте.
Прикосновение пальцев к жабрам ощущается очень остро – кожа тонкая, нежная, с множеством нервных окончаний. Единственное сравнение, приходящее на ум, заставляет усмехнуться – головка члена.
– А они только в воде открываются? – черные глаза блестят, в них интерес.
Кисаме сосредотачивается, и плечи обжигает резью, будто полоснули бритвой – на воздухе открытие жаберных щелей всегда болезненно.
Он знает, что видит Учиха, ему нет нужды опускать взгляд, зато чужая реакция кажется забавной: глаза распахиваются шире, на скулах проступает легкий румянец.
– Жаберные перепонки, лепестки… Прямо как у белой акулы, – едва заметно улыбается Учиха, а потом вдруг смотрит Кисаме в лицо. – Значит, должны быть и во рту.
Кисаме ухмыляется, демонстрируя зубы: его напарник просто чудо как проницателен.
– Есть.
В лице Учихи прорезается нечто, отдаленно напоминающее хищный интерес Орочимару. Кисаме понимает, что не отвертеться, поэтому открывает рот так широко, как только может.
Напарник подается вперед, смотрит жадно. Ужасно хочется щелкнуть у него перед носом зубами, чтоб отскочил от неожиданности.
– Спасибо, – вдруг говорит Учиха.
Кисаме от удивления закрывает рот. Он не ослышался?
– Меня всегда интересовал измененный геном, я даже хотел заниматься этим серьезно, но… – Учиха не договаривает, чуть мрачнеет.
Кисаме вспоминает их первую встречу: мальчик в форме АНБУ, заляпанной кровью. Действительно.
– Я еще электричество чувствую, – вдруг поддавшись внезапному порыву, откровенничает Кисаме. – Электрические поля от сердцебиения или работы мышц, от техник и чакры.
– А боковая линия?
Кисаме смеется:
– Неа, я же не акула, в конце концов, всего лишь шиноби.
Учиха тоже улыбается – едва-едва и как-то неуверенно, почти стеснительно. Кисаме замирает, стараясь не спугнуть момент: вот оно, истинное лицо напарника.
Он вообще нормальный парень, этот Учиха Итачи – строгий, сучится порою, педант, но слишком хороший для жизни нукенина. Например – не режет глоток без причин, а бьет – только калечит. Иногда Кисаме берет злость, мол, что за детские игры? Бьешь – так наверняка, безо всяких полумер!
Но в такие моменты как сейчас, он вдруг отчетливо понимает: это хорошо, что Учихе в напарники достался именно он. Не Какудзу, не Сасори, а он, Хошигаке Кисаме.
Потому что те двое сожрали бы мальчишку с потрохами еще до совершеннолетия, ведь бой и быт – совсем разные вещи. Как только дал бы слабину, показал мягкость – сразу бы донесли Зецу, а через него – Мадаре, или, что более вероятно, ударили бы в стык брони сами, раскурочили, расковыряли, добрались бы до беззащитной мякоти.
Кисаме же не такой, и это его главное отличие от акул – он не жрет своих.
Он из-за этого даже в Тумане не смог остаться, сразу как прирезал мудака Суйкадзана и забрал Самехаду – свалил. И сколько бы Мадара ни втирал ему о пользе шпионской деятельности, Кисаме просто не мог, не его это – таиться и бить исподтишка.
Ему милее открытый, честный бой, чтоб сила против силы, чтобы достойная смерть и достойная же победа. Наверное, он старомоден.
– Спасибо, Итачи-сан, – говорит Кисаме, первым нарушая молчание, – сам бы битый час провозился с этими ногтями.
Учиха кивает, встает, чуть потягивается и возвращается к чтению.
Странное дело, но та почти уютная близость, что возникла между ними, никуда не исчезает. В комнате будто разом становится теплее и светлее, даже пейзаж трущоб перестает казаться таким уж поганым.
Кисаме убирает лак обратно в аптечку, приоткрывает окно, чтобы проветрилось, вертит в руках бутылочку с прозрачной жидкостью.
– Схожу, отдам.
Напарник смотрит на него с предостережением во взгляде.
– Знаю, без глупостей.
На самом деле, его совсем не беспокоит судьба растворителя, ему просто любопытно взглянуть на то, что Учиха сделал с шумными соседями.
Кисаме складывает печати и, будто стараясь перещеголять Учиху, оборачивается в опрятную старушку лет шестидесяти с седыми, в фиолетовый оттенок волосами и большим носом, похожим на сморщенную грушу. Это Мицуки-сан, она была его соседкой в Тумане и всегда, очень точно подгадывая момент, когда денег не оставалось даже на миску лапши в дешевой забегаловке, угощала выпечкой и кислыми яблоками.
Уже выйдя на лестничную клетку, Кисаме обнаруживает досадный промах – в Мицуки-сан едва-едва полтора метра, а дверной звонок явно предназначен для взрослых людей стандартного роста. Оглядевшись по сторонам, он концентрирует чакру в ступнях и подпрыгивает.
– Бз-з-з.
Из глубины квартиры раздаются шаги, через полминуты дверь распахивается. Неопрятного вида мужик в застиранных штанах открывает дверь, хмуро смотрит на Кисаме сверху вниз.
– Ну?
– Баранки гну, – отрезает Кисаме и протягивает ему бутылочку.
Как только мужик видит ее, тут же меняется в лице: испарина на лбу, загнанный взгляд и откровенный ужас.
– Я… я ее не трогаю, я б-больше никогда н-не…
Кисаме внимательно оглядывает дебошира: на теле ни ссадины, даже на лице, судя по движениям – никаких внутренних травм. Что же такого сделал Учиха? Едва ли Цукиеми, после подобных гендзюцу гражданские не выживают…
– Что тебе сказал тот, приходивший до меня?
Мужик пятится вглубь квартиры, истекает потом, пытается что-то ответить, но зубы стучат так, что за этой чечеткой слов не разобрать.
– Дыши, – приказывает Кисаме. – И отвечай.
– С-сказал, что эт-то недостойно, чт-то так н-нелья…
– И все?
– И ск-казал, что вернется, если я…
Кисаме принюхивается: страх, но не ложь, Учиха явно обработал его какими-то своими штучками, вот только без применения чакры. Но как? Вот же зараза.
Поняв, что от гражданского ничего не добиться, он бросает ему бутылочку, та ударяется о хилую грудь и падает на пол. М-да, ну и реакция.
Перед тем, как уйти, Кисаме оборачивается и широко-широко ухмыляется. У Мицуки-сан, как и у многих жителей Тумана, были модификации – акульи зубы на старушечьем лице выглядят жутко.
Кисаме чувствует тонкий запашок аммиака, неужели обмочился со страху?
– А бабу свою не трогай, – почти ласково говорит Кисаме. – Иначе я вернусь и сожру твои кишки.
Запах становится острее, Кисаме ухмыляется: вот же ссыкло.
Он возвращается в квартиру, Учиха все так же читает свою пеструю книжку, едва ощутимо пахнет лаком и растворителем, за стеной – гробовая тишина.
Впервые за несколько дней выглядывает солнце.


Источник: https://ficbook.net/readfic/1553516
Категория: Кисаме/Итачи | Добавил: Hidan (03.10.2016) | Автор: Maksut W
Просмотров: 31 | Теги: PG-13, фанфик, Кисаме, Кисаме/Итачи, итачи | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Copyright MyCorp © 2017
Сделать бесплатный сайт с uCoz
Яндекс.Метрика